Итак, память проснулась. Первое, что вспоминается – ежедневный марш-бросок в школу. Я жила в семи минутах ходьбы от школы, а Гирька – в трех. Разумеется, каждый день без пятнадцати два (мы, счастливые,  учились во вторую смену) я заходила за Гирькой, чтобы  она не забыла случайно о существовании школы как таковой. Как известно, все, кто живет в такой опасной близости от школы, обречены судьбой на опозданья. И вот, прихожу я к ней за 15 минут до начала уроков, и почти все эти 15 минут наблюдаю, как Гирька ураганным ветром носится по квартире, закидывая в портфель учебники и тетради,  одновременно причесываясь или пристегивая  свежие манжеты и воротничок на школьное платье.

* Воротничок и манжеты были у нее, к слову сказать, всегда очень красивые - кружевные. Еще у Гирьки был потрясающий воображение ярко-розовый фетровый капор – прямо точь-в-точь такой, в каком ходит  героиня рязановского «О бедном гусаре замолвите слово». Но о капоре она сама  расскажет гораздо лучше.*

Очень часто, прямо перед выходом в школу, выяснялось, что Гирькин пёс – черный пудель Илька, всегда победно размахивавший некупированным хвостом – еще не выгулян, поэтому необходимо было вывести бедное животное хотя бы к клумбе под окнами, чтобы оно не стало жертвой своих собственных физиологических процессов.

И вот наконец, без одной минуты два, мы захлопываем дверь и мчимся к школе... Чаще всего нам везло – мы влетали в класс прямо перед носом у учительницы, но бывало, попадали прямо под горячую руку. Одна экзекуторша, помню, заставляла всех опоздавших ровно 10 минут стоять в классе у двери, не разрешала садиться за парты. Это были, так сказать, минуты позора и высокого воспитательного момента. Но помогали они слабо –  хронически опаздывающие продолжали хронически опаздывать.

После уроков мы очень часто заворачивали к Гирьке, вместо того, чтобы сразу идти домой и прилежно кушать заботливо сваренный мамой суп. У Гирьки, как я понимаю теперь, в высшей степени терпимые и любящие родители – у нее дома мы делали практически все, что хотели. Наряжались в бусы, серьги и платки ее мамы и в таком виде отправлялись пугать прохожих. Или варили карамель из сметаны  с сахаром (фирменные рецепт Гирьки) – для этого бралась небольшая сковородка (или ковшик), в ней растапливалась сметана, потом добавлялся сахар и все варилось до карамельно-бежевого цвета. Получалась такая изумительная сладко-кислая тянучка. Не всегда получалась, правда. Чаще бывало, что мы пропускали этот тонкий момент, когда тянучка переставала вариться и начинала уже жариться. И тогда наше лакомство намертво прижаривалось к сковородке, так что отмыть ее уже не представлялось возможным. Одна такая сковородка, после наших тщетных попыток разлучить ее со сметанной  карамелью, была отправлена прямо с балкона в вечную ссылку и уже больше оттуда не вернулась. Вообще с мытьем посуды связано тоже очень много. Часто Гирька мыла посуду у меня (опять же после каких-нибудь кулинарных опытов), а я – у нее, пока она запихивала в портфель необходимые для добычи знаний инструменты. У нее был свой экспресс-способ мытья – сливное отверстие затыкалось и в раковину на полной мощи пускалась горячая вода. Через пять минут отмачивания посуды в кипятке, ее можно было просто доставать из раковины, слегка споласкивать и отправлять в сушилку. Теперь именно такой проверенный способ  моя старшая (разумная) дщерь Мария внедряет на моей кухне. Это называется у нас "помогать маме". Как странно иногда проявляется генетическая память.